Центр Исследования Хаоса и Ольга Орлова представляют:
Юрий Григорян

Юрий Григорян:

«Надо разъять современную архитектуру
и убрать из нее то, что не нравится людям»

архитектура диалога ПРАКТИКА И ТЕОРИЯ АРХИТЕКТУРНОГО ЭКСПЕРИМЕНТА
Творческое кредо архитектурного бюро «Проект Меганом» — позволить себе находиться в состоянии эксперимента.
О том, как это удается, мы беседуем с руководителем бюро, архитектором Юрием Григоряном.

Юрий, что такое «Проект Меганом»?

Проект «Меганом»

– «Меганом» — это наш первый проект, который так и остался нереализованным. Назван он в честь скалы Восточного Крыма Меганом, под которую создавался. Конструктивно он — инверсия пещеры, внутреннее пространство которой объединяется с симметричным ему открытым пространством балки. Здесь архитектура ведет диалог с природой и внутри себя самой. Вокруг этого проекта и было создано архитектурное бюро «Проект Меганом», что только подчеркивает временность его существования.

– Многие Ваши более поздние работы, по сути, инварианты проекта «Меганом». Взять тот же дом в Молочном переулке. Цитирую критика: «Григорян предлагает композицию, которая никак не следует из сложившихся здесь морфотипов. Но имеет массу прототипов в истории архитектуры». Это о диалоге архитектуры внутри себя самой. А что касается диалога с природой — здание прогибается перед сквером, учитывает траекторию лучей на закате и цикл старения «юрского» камня облицовки.

– Из Крыма мы унаследовали тему города как ландшафта. Она нас до сих пор волнует. Сейчас мы работаем над первым проектом для Крыма, который должен быть реализован. Все есть продолжение одного и того же ландшафта: что горы, что город. И в этом смысле между мысом Меганом и центром Москвы нет никакой разницы.

– Но все-таки какое-то время Вы тяготели к работе за городом?

– Нет, просто так складывалась ситуация в архитектуре тех лет. До 1996 года архитекторы в России не делали ничего, кроме дизайна квартир. До 2000 — кроме интерьеров и проектов дач. Кто-то остался на рынке дизайна, кто-то пошел дальше.

Это естественный рост любого архитектурного бюро: ты сделал человеку интерьер квартиры — он тебе заказывает проект частного дома; ты построил дом — тебе уже могут заказать комплекс, потом — общественное здание. Но это не значит, что, как только тебе заказали общественное здание в городе, ты уже не строишь дач.

Я до сих пор считаю, что загородный дом — лучший заказ. Потому что это целый космос. Если работа в городе публична и ее увидят много людей, то коттедж — это риск одного человека. Здесь можно сделать все, до последней дверной ручки, по собственному дизайну.

– Но ведь именно так сделано Ваше первое жилое здание в городе — дом в Молочном переулке. Это инверсия на этот раз не пещеры, а панельного дома — авторский многоэтажный дом, в котором все (от решения фасада до задвижки на камине) придумано одной командой.

– Для нас этот дом интересен тем, что какие-то вещи в нем не были сделаны. Иногда эстетическая задача заключается в том, чтобы в чем-то себя ограничить, написать себе некий регламент.

– В чем он состоит?

– Самое сложное — это найти такое решение, которое для данной конкретной задачи будет минимально достаточным. Причем минимум, о котором я говорю, не связан с минимализмом. Иногда простое решение требует с ложной формы. А под простой формой может прятаться очень сложная вещь.

Прежде чем что-либо делать, надо понять, что и зачем. Сначала надо правильно поставить вопрос, а потом дать на него ответ минимумом средств так, чтобы достигнуть наибольшей выразительности. Тогда и на выходе получится решение, которое можно будет объяснить самому себе и другим.

– Кстати, про Ваше умение общаться с заказчиками ходят легенды. Правда, что умеете для заказчиков рисовать и писать вверх ногами?

– Да, умею. Но не это главное. Если вы общаетесь с заказчиком откровенно и он готов общаться с вами так же, то рано или поздно он поймет, что вы пользуетесь теми же критериями, что и он, но только знаете, как в соответствии с ними организовать пространство. Может оказаться и так, что заказчик лучше тебя разбирается в жизни. Я вообще от двух-трех заказчиков многому научился.

Общение с заказчиком — интеллектуальная игра. Заказчик пытается прибегнуть к различным методам давления. Задача архитектора — не поддаваться им. При этом стороны хотят достичь наилучшего результата. В этом смысле игра интересная: никто не знает, чем она закончится.

– А с чего она обычно начинается?

– С вопроса о том, а надо ли браться за предложенную работу вообще. Вот к вам приходит заказчик и говорит, что у него есть участок земли, там стоит завод, который надо снести и построить на его месте жилье. Можно задать заказчику массу вопросов. А надо ли этот завод сносить? А может быть, лучше его оставить и небольшими деньгами превратить в более доходное мероприятие? И даже если ты понимаешь, что завод уже не спасти, можно выяснить, зачем заказчику жилье на этом месте. И все-таки при этом пытаться спасти завод. А можно сразу отказаться от работы, если понимаешь, что заказчик не способен к диалогу.

Нет людей, которые хотят построить что-то некрасивое. Но немногие при этом понимают, что то, как здание будет выглядеть в итоге, на совести исключительно архитектора.

– В «Молочном доме» налицо освобождение не только от прессинга со стороны заказчика, но и от диктата исторической среды. Критики отмечали проявленную здесь «смелость архитектора, не боящегося провести на земле линию просто потому, что так — красиво».

В итоге дом получился «не классическим и не современным». Сами Вы назвали его «равнодушным». Равнодушный к чему: ко времени, к стилям эпох?

– Я убежден, что сегодня принадлежность здания к тому или иному архитектурному течению — результат эстетического выбора архитектора. В эпоху индустриализации отказались от капителей, ольфрейных карнизов и прочего декорирования, потому что его было дорого делать. Тогда появилась архитектура «коробочек».

Но тот бюджет, который сегодня приходится на строительство современного здания в центре Москвы, позволяет выполнить его из «юрского» камня с капителями и окнами с фацетным стеклом.

В результате сегодня индустриальным способом «производят» классические здания-памятники, в то время как за эти же деньги можно было бы построить любую форму, вплоть до бионической.

– На самом деле существует парадокс: во всем мире люди любят только старую архитектуру и никто не любит современную. Архитекторы же зачастую, напротив, относятся к работе над зданием классического образца как к уступке обывательским вкусам. Возможен ли конструктивный выход из этого конфликта восприятий архитектуры?

– Можно поступить так, как это сделали в Париже. Его жителям было трудно смириться с тем, что Эйфелева башня уродует город, и ее тогда сделали символом столицы Франции, противоречие снялось. Неплохо было бы уже создать и какой-то словарь форм, который бы позволял людям считать современные здания прекрасными. А можно попытаться решить эту проблему средствами архитектуры. Надо разъять современную архитектуру и убрать из нее то, что не нравится людям.

– Это Вы и попробовали сделать, работая над домом в Молочном переулке — «почти панельном», как писали критики, но выполненном в «вечном камне»?

– Нельзя сказать, что в полной мере это удалось. А вообще в последнее время все почему-то ждут от современной российской архитектуры каких-то свершений, а ведь ее можно воспринимать просто как занятие по благоустройству территории собственной страны.

 

Проект «Меганом»

Проект «Меганом»

 

Частный дом «Сосны»

Частный дом «Сосны»

 

Дом в Молочном переулке

Дом в Молочном переулке

 

фрагмент

фрагмент

 

фасад

фасад

 

интерьер
интерьер
говорящий человек

Беседовала Ольга Орлова

цих-аудио аудио-версия интервью


Всё сказано и нарисовано
Юрием Григоряном лично.
ra design studio дизайн — радизайн © 2006
 
© цих.ру 2006 — 2009
 

e-почта o-rl@mail.ru
блог